Война в Иране показала ограниченность влияния России при Путине

Военный конфликт вокруг Ирана стал моментом истины для российского руководства.

Президент России Владимир Путин практически не проявил себя в иранском конфликте: его редкие заявления не повлияли на развитие ситуации. Это наглядно показывает реальные масштабы российского влияния и резко контрастирует с воинственной риторикой наиболее активных кремлёвских функционеров.

Ситуация вокруг Ирана подчёркивает: несмотря на громкие заявления, Россия превращается во второстепенную державу, на которую мировые события воздействуют сильнее, чем она на них. При этом страна по‑прежнему остаётся опасным игроком, но всё чаще отсутствует там, где заключаются ключевые международные сделки.

Спецпредставитель президента Кирилл Дмитриев регулярно атакует западные страны на фоне напряжённых отношений с США, в том числе на фоне обсуждений перезапуска диалога Вашингтона и Москвы и возможного урегулирования войны в Украине.

Так, он заявлял, что Европа и Великобритания якобы будут «умолять» о доступе к российским энергоресурсам, а британского премьера и других европейских лидеров называл «разжигателями войны» и «лидерами хаоса». Похожую линию проводит и заместитель главы Совета безопасности России Дмитрий Медведев, используя ещё более жёсткие формулировки.

Задача подобной риторики очевидна: подыгрывать одностороннему подходу США, принижать роль Лондона, Парижа и Берлина и раздувать любые видимые трещины внутри НАТО. Однако фактическое положение самой России выглядит гораздо менее благополучно.

Аналитики Центра Карнеги «Россия–Евразия» отмечают, что страна превратилась в «экономически безнадёжный случай», увязнув в затяжной и крайне дорогостоящей войне, последствия которой общество может не преодолеть полностью. Эксперты Института исследований безопасности ЕС описывают российско‑китайские отношения как глубоко асимметричные, где Пекин обладает куда большей свободой манёвра, а Москва выступает зависимым младшим партнёром.

Союзники по НАТО, в отличие от России в отношениях с Китаем, могут позволить себе возражать Вашингтону, что было видно и по разногласиям вокруг Ирана. Встала бы Москва в подобной ситуации в открытую оппозицию Пекину — большой вопрос.

Европейская комиссия сообщает, что доля российского газа в импорте ЕС снизилась с 45% в начале войны до 12% к 2025 году, а сам блок принял курс на поэтапный отказ от оставшихся поставок. Тем самым был радикально ослаблен главный энергетический рычаг Москвы, действовавший десятилетиями. На этом фоне словесные атаки Дмитриева и Медведева на Европу выглядят скорее проекцией собственных проблем.

Российские официальные лица настаивают на слабости Британии, Франции и Германии, но факты свидетельствуют о другом: именно Россия зажата войной в Украине, ограничена в манёвре в отношениях с Китаем и стремительно теряет роль ключевого поставщика энергоресурсов для Европы. Громкие заявления Кремля — это не демонстрация силы, а признание уязвимости.

Одной из наиболее показательных черт иранского кризиса стала роль Пакистана, который помог добиться прекращения огня и готовит новый раунд переговоров. Именно Исламабад стал важным центром дипломатических усилий, тогда как Россия практически не участвовала в процессе, даже когда под угрозой оказалось будущее одного из немногочисленных оставшихся союзников Москвы на Ближнем Востоке.

В итоге Россия выглядит страной на обочине, а не незаменимым игроком. Ей не хватает доверия и авторитета, чтобы выступать посредником и кризис‑менеджером, она фактически сведена к роли заинтересованного наблюдателя.

Даже когда появились сообщения о передаче российской разведки иранским силам для ударов по американским целям, это не стало ключевым фактором для Белого дома: не потому, что подобная информация невозможна, а потому, что она не меняет расстановку сил на земле. Подписанное в январе 2025 года соглашение о стратегическом партнёрстве России с Ираном тоже не превратилось в полноценный пакт о взаимной обороне, что подчёркивает: ни одна из сторон не способна реально прийти другой на помощь.

Наиболее заметный фактор, играющий на руку России в ходе иранского кризиса, — экономический, а не стратегический. Доходы от экспорта нефти выросли благодаря взлёту мировых цен после сбоев в Персидском заливе и решению США частично смягчить санкционные ограничения на российскую нефть. Это связано не с дипломатическим весом Москвы, а с конъюнктурой и решениями других игроков.

До этого притока средств экспортные поступления России резко сокращались, дефицит бюджета становился политически чувствительным, а расчёты показывают, что война в Иране фактически удвоила ключевые налоговые поступления от нефти в апреле — до примерно 9 млрд долларов. Для бюджета это ощутимая передышка.

Однако подобная выгода не свидетельствует о глобальном лидерстве. Оппортунистический заработок на чужом кризисе нельзя приравнять к наличию реальных рычагов влияния. Страна, прибыль которой растёт в результате изменения политики Вашингтона, остаётся не автором событий, а случайным бенефициаром, и ситуация способна так же быстро развернуться в обратную сторону.

Куда более серьёзная проблема для Москвы — сужающееся пространство для манёвра в отношениях с Китаем. Эксперты Института исследований безопасности ЕС указывают на «ярко выраженный разрыв в зависимости», дающий Пекину асимметричную стратегическую гибкость.

Китай при росте затрат может перестроить свою политику и диверсифицировать связи. Россия же обладает гораздо меньшими возможностями давления, поскольку сильнее зависит от китайских товаров и рынков, а также от экспорта в Китай сырья, в том числе нефти под санкциями, что критично для финансирования войны в Украине.

Такое соотношение сил точнее отражает реальность, чем упрощённые представления об «антизападной оси». Москва не выступает равным партнёром Пекина — её возможности скованы куда жёстче. Это, вероятно, станет особенно заметно в контексте отложенного визита президента США Дональда Трампа в Китай, намеченного на середину мая: для Пекина главным приоритетом остаются управляемые отношения именно с Вашингтоном.

Стратегическое партнёрство с Россией важно для Китая, но в конечном итоге вторично по сравнению с необходимостью выстраивать долгосрочную конфигурацию с США, от которой зависят ключевые задачи Пекина — вопрос Тайваня, контроль над Индо‑Тихоокеанским регионом, глобальная торговля и инвестиции. Россия, чьи возможности во внешней политике во многом определяются решениями Китая, не находится на вершине мирового порядка, а действует под установленным извне «потолком».

При этом у российского руководства сохраняется набор инструментов давления, пусть и не позволяющих переписывать глобальные правила игры. Москва всё ещё способна усиливать гибридное воздействие на союзников по НАТО — через кибератаки, вмешательство во внутреннюю политику, экономическое принуждение и эскалацию ядерной риторики.

Также Россия может стремиться нарастить военное давление в Украине во время новых наступательных операций и дипломатического тупика, в том числе активнее используя новейшие виды вооружений. Параллельно возможно углубление скрытой поддержки Ирана, что увеличит издержки для США, но одновременно рискует перечеркнуть любой прогресс в отношениях с администрацией Трампа по Украине и санкциям.

Все эти шаги представляют собой серьёзные угрозы, однако по своей сути это тактика «спойлера» — поведения игрока, который мешает и повышает цену решений для других, но не в состоянии одиночно формировать дипломатическую повестку или добиваться желаемых изменений за счёт подавляющего экономического либо военного превосходства.

У Путина по‑прежнему остаются определённые карты, но это карты игрока со слабой рукой, вынужденного опираться на блеф и рискованные ходы, а не на способность диктовать условия самой игры.

Существенное влияние на российскую экономику продолжают оказывать и последствия войны в Украине. Атаки украинских беспилотников по российской нефтяной инфраструктуре, по оценкам аналитиков, привели к рекордному падению добычи: в апреле объёмы, вероятно, сократились на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению со средним уровнем в начале года.

Если сопоставлять текущую ситуацию с концом 2025 года, снижение может достигать 500–600 тысяч баррелей в сутки. Это подрывает устойчивость сырьевой модели и повышает чувствительность бюджета к любым внешним шокам.

На европейском направлении обсуждаются дополнительные ограничения для россиян, участвовавших в боевых действиях против Украины. В ЕС рассматривают инициативу о запрете въезда таким гражданам, соответствующие предложения планируется вынести на заседание Европейского совета летом.