«Интернет — это уже базовая потребность». Как российские подростки учатся жить с блокировками и мобильными отключениями

Сильнее всего ограничения в интернете в России ощущают подростки. Для них онлайн‑сервисы — это одновременно общение, учеба, развлечения и способ ориентироваться в мире. Мы собрали рассказы школьников и студентов из разных городов о том, как блокировки, «белые списки» и мобильные отключения меняют их повседневную жизнь и планы на будущее. Имена героев изменены из соображений безопасности.

За последний год блокировки стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, а вместе с ним тревога и раздражение. Тревожно оттого, что непонятно, какие сервисы отключат следующими и к чему это приведет. Раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не имеет такого значения, как для моего поколения. Вводя ограничения, они сами подрывают собственный авторитет.

Блокировки напрямую влияют на мою жизнь. Когда появляются сообщения о воздушной опасности, на улице перестает работать мобильный интернет — невозможно ни с кем связаться. Я пользуюсь одним альтернативным мессенджером, который продолжает работать, но при установке на iPhone он помечается системой как потенциально опасный. Это немного пугает, но я все равно продолжаю его использовать, потому что это единственный стабильный канал связи на улице.

Приходится постоянно переключать VPN. Сначала включить, чтобы открыть TikTok, потом выключить, чтобы зайти во «ВКонтакте», потом снова включить для YouTube. Это бесконечное переключение очень выматывает. К тому же сами VPN‑сервисы периодически блокируют, и приходится постоянно искать новые варианты.

Отдельная проблема — видеоплатформы. Я выросла на YouTube, это мой основной источник информации. Когда его начали замедлять, было ощущение, будто у тебя пытаются отнять часть жизни. Но я все равно продолжаю получать информацию оттуда и из телеграм‑каналов.

Сложнее стало и с музыкой. Блокируют не только целые приложения, но и отдельные треки: из‑за требований законодательства многие композиции просто исчезают. Приходится искать аналоги на других платформах. Раньше я пользовалась одним крупным российским музыкальным сервисом, а теперь вынуждена открывать зарубежные площадки или искать способы оплачивать иностранные подписки.

Иногда ограничения мешают учебе. Когда работают только «белые списки» разрешенных сайтов, часть образовательных ресурсов недоступна. Однажды у меня не открывался даже популярный портал с тренировочными заданиями к ЕГЭ.

Сильно задело, когда заблокировали Roblox. Многим тогда было непонятно, как туда заходить, и это было очень обидно: для меня это был важный способ социализации. Я нашла там друзей, а после блокировки нам пришлось переносить общение в мессенджеры. При этом сама игра у меня до сих пор плохо работает даже через VPN.

Серьезных трудностей с доступом к информации у меня пока нет — в целом нужный контент удается смотреть. И у меня нет ощущения, что медиаполе стало полностью закрытым. Наоборот, сейчас в ленте TikTok и Instagram стало больше взаимодействия с людьми из других стран. Если в 2022–2023 годах российский сегмент казался замкнутым сам на себе, то теперь я все чаще вижу контент, например, из Франции или Нидерландов. Возможно, потому что люди сами стали чаще искать зарубежные материалы. Сначала было непонимание, а сейчас появляется больше разговоров о мире и попыток наладить коммуникацию.

Обход блокировок для моего поколения — базовый навык. Все пользуются сторонними сервисами, и почти никто не хочет переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, где будем держать связь, если заблокируют вообще все, — доходило до идей вроде общения через Pinterest. Старшему поколению, наоборот, проще перейти в доступный «официальный» сервис, чем разбираться с обходами.

Не думаю, что мое окружение готово выходить на акции против блокировок. Обсуждать — да, но перейти к действиям — это другой уровень. Здесь уже включается страх за собственную безопасность. Пока разговоры остаются просто разговорами, опасность почти не ощущается.

В школе нас пока не заставляют переходить в государственный мессенджер, но есть опасение, что при поступлении в вуз давление усилится. Я уже устанавливала это приложение один раз — только чтобы посмотреть результаты олимпиады. Вписала там чужую фамилию, запретила доступ к контактам и сразу же удалила. Если придется пользоваться им снова, постараюсь максимально ограничить данные, которые там указываю. Само приложение вызывает ощущение небезопасности из‑за постоянных разговоров о возможной слежке.

Надеюсь, что в будущем блокировки начнут снимать, но, если судить по тому, что происходит сейчас, кажется, что будет только сложнее. Говорят о новых ограничениях и о том, что VPN могут попытаться заблокировать полностью. Есть ощущение, что искать обходные пути станет труднее. Возможно, тогда я перейду на «ВКонтакте» или обычные SMS, буду пробовать другие приложения. Это будет непривычно, но, думаю, я смогу адаптироваться.

Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь окружать себя разными источниками информации и следить за мировыми событиями. Люблю познавательный контент, аналитические программы. Мне кажется, даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии, потому что есть разные направления журналистики, не обязательно связанные с политикой.

При этом я планирую работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть привязанность к родине. Возможно, мысли о переезде появятся, только если случится что‑то масштабное, например глобальный конфликт. Сейчас таких планов у меня нет. Я понимаю, что ситуация сложная, но верю, что смогу к ней адаптироваться. И для меня важно, что сейчас у меня появилась возможность об этом вслух сказать — обычно такой возможности нет.

Телеграм сейчас — центр моей онлайн‑жизни: там новости, друзья, школьные чаты, общение с учителями. При этом я не ощущаю себя полностью отрезанным от интернета, потому что почти все, в том числе школьники, педагоги и родители, освоили способы обхода блокировок. Это стало частью рутины. Я даже подумывал поднять собственный сервер, чтобы не зависеть от сторонних VPN, но пока руки не дошли.

Тем не менее ограничения ощущаются постоянно. Например, чтобы послушать музыку — я в основном пользуюсь заблокированным SoundCloud, — нужно сначала включить один сервер, затем второй. А потом возникает необходимость зайти в банковское приложение, для которого VPN, наоборот, нужно отключать: с ним оно не работает. В итоге ты весь день дергаешься между разными настройками.

С учебой тоже возникают проблемы. В нашем городе мобильный интернет отключают почти каждый день, и в такие моменты не работает электронный дневник — он не включен в «белые списки». Бумажных дневников у нас давно нет, и ты банально не можешь проверить домашнее задание. Мы обсуждаем учебу в школьных чатах в телеграме, там же смотрим расписание. Но когда мессенджер то включается, то нет, легко пропустить важную информацию и получить плохую оценку просто потому, что не знал задание.

Самым абсурдным мне кажется то, как официально объясняют блокировки. Говорят, что это из‑за мошенников, ради безопасности. А потом в новостях же пишут, что мошенники спокойно действуют в разрешенных сервисах. Логика в этом теряется. Еще я слышал высказывания местных чиновников в духе: «Вы сами виноваты, мало делаете для победы, поэтому свободного интернета не будет». Это сильно напрягает.

С одной стороны, ко всему постепенно привыкаешь и местами начинаешь относиться безразлично. Но раздражение никуда не девается: чтобы просто написать кому‑то или поиграть, приходится включать VPN, прокси и прочие обходы.

Особенно тяжело становится, когда осознаешь, что нас постепенно отрезают от внешнего мира. У меня был приятель из Лос‑Анджелеса, и сейчас с ним намного сложнее поддерживать связь. В такие моменты речь идет не только о неудобствах, а именно об ощущении изоляции.

Я слышал о призывах выйти на акции против блокировок 29 марта, но участвовать не собирался. Кажется, большинство просто испугались, и в итоге почти ничего не произошло. В основном мое окружение — подростки до 18 лет. Они сидят в Discord с помощью обходов, играют, общаются, живут в своем онлайн‑мире. Им не до политики. В целом есть ощущение, что все происходящее — «не про нас».

Больших планов на будущее я не строю. Заканчиваю 11‑й класс, хочу поступить хотя бы куда‑то. Профессию выбрал прагматично — гидрометеорология: лучше всего знаю географию и информатику. При этом тревожно, что из‑за льгот и квот для семей участников боевых действий можно просто не пройти по конкурсу.

После учебы планирую работать и зарабатывать, но, скорее всего, не по специальности — хочу попробовать себя в бизнесе, в том числе через знакомства.

Раньше я серьезно думал о переезде, например в США. Сейчас максимум, что рассматриваю, — Беларусь: проще и дешевле. Но в целом я бы предпочел остаться в России. Здесь свой язык, знакомая среда, друзья, привычный уклад. За границей, как мне кажется, очень сложно адаптироваться. Наверное, я бы решился уехать только если бы лично на меня наложили какие‑нибудь серьезные ограничения, вроде статуса «иноагента».

За последний год, по моим ощущениям, в стране стало хуже. И дальше, скорее всего, будет только жестче, пока не произойдет что‑то серьезное — «сверху» или «снизу». Люди, кажется, недовольны, активно обсуждают ситуацию, но до реальных действий дело не доходит. И я их понимаю: всем страшно.

Если представить, что VPN и любые другие обходы полностью перестанут работать, это сильно изменит мою жизнь. Тогда это уже не жизнь, а существование. Но, зная, как устроены люди, думаю, мы и к этому как‑то привыкнем.

Мессенджеры и другие сервисы уже давно не воспринимаются как дополнение — это минимальный набор инструментов, которым мы пользуемся каждый день. Очень неудобно, когда для входа в привычные приложения нужно каждый раз что‑то включать и переключать, особенно если ты не дома.

В эмоциональном плане все это вызывает в первую очередь раздражение, но еще и тревогу. Я много занимаюсь английским, стараюсь общаться с людьми из разных стран. Когда они спрашивают о том, что происходит в России и почему нам приходится включать VPN ради каждого приложения, становится странно и неловко: где‑то люди вообще не знают, что это такое и зачем нужно.

За последний год ситуация ухудшилась. Особенно я это почувствовала, когда стали отключать интернет на улице. Иногда перестает работать вообще все: выходишь из дома — и у тебя нет связи. На обычные действия теперь уходит гораздо больше времени. Приложения и обходные схемы не всегда подключаются с первой попытки, приходится переходить во «ВКонтакте» или другие соцсети. При этом далеко не у всех моих знакомых есть аккаунты где‑то еще, кроме телеграма, поэтому при каждом отключении наше общение просто обрывается.

VPN и прочие обходные решения тоже часто работают нестабильно. Иногда есть буквально одна лишняя минутка, чтобы что‑то сделать, — начинаешь подключаться, а соединение не устанавливается ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.

При этом само включение VPN стало автоматическим действием. У меня он подключается через быстрый доступ, и я уже почти не замечаю, как это делаю: просто нажимаю кнопку и все. Для телеграма настроены разные прокси и серверы: сначала проверяю, какой из них активен, а если не подключается, отключаю прокси и иду включать VPN.

Такая «автоматизация» касается не только соцсетей, но и игр. Мы, например, с подругой играли в Brawl Stars — ее тоже отключили. На iPhone я специально поставила DNS‑сервер. Теперь, если хочется поиграть, я по привычке захожу в настройки, включаю его, а уже потом запускаю игру.

В учебе блокировки мешают очень сильно. На YouTube — огромное количество обучающих видео, а мой VPN поначалу плохо с ним работал. Я занимаюсь обществознанием и английским для олимпиад и часто включаю лекции фоном. Обычно делаю это на планшете, но там все загружается очень медленно или не загружается вовсе. В итоге концентрироваться на учебе сложно: вместо того чтобы думать о предмете, думаешь о том, как вообще добраться до нужной информации. На российских видеоплощадках нужного мне контента просто нет.

Из развлечений я смотрю на YouTube блоги, в том числе о путешествиях. Еще люблю американский хоккей. Раньше на русском почти не было нормальных прямых трансляций, только записи. Сейчас появились люди, которые перехватывают эти трансляции и переводят их на русский — теперь матчи можно смотреть, пусть и с задержкой.

Молодежь в целом лучше разбирается в обходе блокировок, чем взрослые, но многое зависит от конкретного человека и от того, насколько ему это нужно. Некоторым людям старшего возраста бывает сложно даже с базовыми функциями смартфона, а уж прокси и другие схемы — тем более. Мама, например, просит меня: я ставлю ей VPN, подключаю, объясняю. А среди моих ровесников почти все уверенно обходят ограничения. Кто‑то программирует и настраивает собственные решения, кто‑то просто спрашивает у друзей. Взрослые не всегда готовы тратить на это силы, а если информация действительно нужна, обращаются к детям.

Если завтра перестанут работать любые обходы, моя жизнь очень сильно изменится. Это похоже на страшный сон. Я даже не представляю, как буду общаться с некоторыми людьми, если связь исчезнет. Еще можно придумать способы для общения, скажем, с Казахстаном, но что делать с друзьями из Англии или других дальних стран — непонятно.

Станет ли дальше сложнее обходить блокировки, сказать трудно. С одной стороны, могут отключить еще больше сервисов — тогда, конечно, будет тяжелее. С другой — почти наверняка появятся новые способы обойти запреты. Раньше мало кто задумывался о прокси, а теперь они используются массово. Главное, чтобы всегда находился кто‑то, кто придумывает новые решения.

Я слышала о протестах против блокировок в марте, но ни я, ни мои друзья не готовы участвовать в таких акциях. Нам еще заканчивать школу, потом поступать, многим жить здесь всю жизнь. Есть страх, что один поход на митинг может закрыть множество возможностей. Особенно страшно, когда видишь истории, как девушки твоего возраста оказываются за границей после политических преследований и начинают жизнь с нуля.

Я думаю об учебе за границей, но бакалавриат планирую закончить в России. Очень хочется пожить в другой стране, посмотреть, как это — жить по‑другому. С детства изучаю языки, всегда было любопытно. Но до конца представить свою жизнь за рубежом пока сложно.

Хотелось бы, чтобы проблема с интернетом в России со временем решилась и общая ситуация изменилась. Люди не могут хорошо относиться к войне, особенно когда туда уходят братья или отцы.

Снаружи все это выглядит странно. Формально пишут, что интернет отключают из‑за «внешних причин», но по тому, какие именно сервисы блокируются, становится ясно: цель в том, чтобы люди меньше говорили о проблемах. Иногда я сижу и думаю: как же все плохо. Мне 18, я взрослею, и совершенно непонятно, куда двигаться дальше. Неужели через пару лет нам останется переписка «голубями»? Потом возвращаюсь к мысли, что когда‑нибудь это все должно закончиться.

В повседневной жизни блокировки чувствуется очень сильно. Мне уже пришлось сменить множество VPN — один за другим переставали работать. Когда выхожу гулять и хочу включить музыку, оказывается, что каких‑то треков в российском сервисе просто нет. Чтобы их послушать, нужно включать VPN, открывать YouTube и держать экран включенным. В итоге я стала реже слушать некоторых исполнителей — каждый раз проделывать этот путь просто лень.

С общением пока все более‑менее. С частью знакомых мы перешли во «ВКонтакте»: раньше я почти не пользовалась этой соцсетью, потому что не застала ее «золотые времена» и считала чем‑то из прошлой эпохи. Пришлось адаптироваться. Но сама платформа мне не очень нравится: каждый раз, когда захожу, в ленте всплывает странный и порой жесткий контент.

В учебе ограничения тоже сказываются. На уроках литературы мы часто пользуемся онлайн‑книгами, но в какие‑то дни ни одна из них не открывается. Приходится идти в библиотеку и искать печатные версии. Это сильно замедляет процесс и усложняет доступ к нужным материалам.

Особенно все посыпалось с онлайн‑занятиями. Преподаватели часто бесплатно проводили дополнительные уроки через телеграм. В какой‑то момент эта система рухнула: созвоны отменялись, никто не понимал, через что теперь общаться. Постоянно появлялись новые приложения, «китайские» мессенджеры, непонятные программы. В результате у нас сейчас три параллельных чата — в телеграме, WhatsApp и «ВКонтакте» — и каждый раз приходится выяснять, что в конкретный момент работает, чтобы просто спросить домашнее задание или уточнить, состоится ли встреча.

Я готовлюсь поступать на режиссуру. Когда мне выдали список литературы, оказалось, что большую часть книг очень сложно найти. Это зарубежные теоретики XX века: их нет ни в популярных электронных библиотеках, ни в других привычных сервисах. Можно что‑то найти на маркетплейсах, но по завышенным ценам. Недавно стало известно, что из продажи могут убрать произведения некоторых современных зарубежных авторов, и ты не понимаешь, успеешь ли купить то, что хотел прочитать.

По большей части я сижу на YouTube. Смотрю стендап‑комиков и блогеров. Сейчас у многих из них в карьере как будто два пути: либо они получают клеймо «неугодных», либо переходят на российские видеоплатформы. Эти платформы я принципиально не смотрю, поэтому те, кто туда ушел, для меня фактически исчезли.

У моих ровесников с обходом блокировок проблем нет. Кажется, что подростки помладше разбираются в этом еще лучше. Когда в 2022 году заблокировали TikTok, нужно было ставить модифицированные приложения, и я слышала, как младшие ребята спокойно это делали. Мы, наоборот, часто помогаем преподавателям: устанавливаем им VPN, объясняем, как пользоваться. Им это сложно, им нужно все показывать буквально по шагам.

У меня сначала был один популярный VPN, но в какой‑то момент он перестал работать. В тот день я потерялась в городе: не могла открыть карты и написать родителям, пришлось идти в метро и ловить Wi‑Fi. После этого я перешла к «крайним мерам» — сменила регион в магазине приложений, использовала иностранный номер знакомой, придумывала адрес. Скачивала другие VPN, которые тоже какое‑то время работали, а потом отключались. Сейчас у нас с родителями платная подписка, которая пока держится, но серверы внутри нее приходится постоянно менять.

Самое неприятное — ощущение, что для базовых вещей нужно все время быть в напряжении. Еще несколько лет назад я не могла представить, что телефон превратится в бесполезный кирпич. Тревожит мысль, что в какой‑то момент могут отключить вообще все.

Если VPN окончательно перестанут работать, я даже не представляю, как жить дальше. Контент, который я получаю с их помощью, — это уже большая часть моей жизни. И не только для подростков, а для всех. Это возможность общаться, понимать, как живут другие люди, что они думают, что происходит в мире. Без этого ты остаешься в маленьком замкнутом пространстве — дом, учеба и все.

Если такое все‑таки случится, скорее всего, большинство просто перейдет во «ВКонтакте». Главное, чтобы не заставляли переходить в государственные мессенджеры — это уже выглядит как крайняя степень контроля.

В марте я слышала о протестах против блокировок. Преподавательница прямо говорила нам, что лучше никуда не выходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться силовыми структурами как способ понять, кто выйдет на улицу и кого потом «отметить». В моем окружении большинство — несовершеннолетние, и уже поэтому почти никто не готов участвовать. Я сама, скорее всего, тоже не пошла бы — из соображений безопасности, хотя иногда очень хочется. При этом я каждый день слышу недовольство людей, но кажется, что все настолько привыкли к происходящему, что у них исчезла вера в то, что протест может что‑то изменить.

Среди моих ровесников я часто сталкиваюсь со скепсисом и даже агрессией. Можно услышать фразы вроде «опять либерасты», «слишком прогрессивные» — и это говорят подростки. Я в такие моменты впадаю в ступор и не понимаю, это влияние семьи или просто усталость, превращающаяся в цинизм и ненависть. В своей позиции я уверена: есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда я вступаю в споры, но редко, потому что вижу: человек уже не собирается менять мнение. Аргументы, которые я слышу, кажутся мне неубедительными. Грустно оттого, что людям навязали определенную картину мира, и они не хотят или не могут посмотреть на реальность иначе.

Думать о будущем очень тяжело. Я не понимаю, где окажусь через пять лет. Всю жизнь я провела в одном городе, в одной школе, с одними и теми же людьми. Сейчас постоянно думаю, стоит ли рисковать и уезжать. Попросить совета у взрослых не получается: они жили в другое время и сами не знают, что посоветовать.

Об учебе за границей я думаю каждый день. Не только из‑за блокировок, но и из‑за общего ощущения ограниченности: цензура фильмов и книг, клеймление людей как «нежелательных», отмены концертов. Есть постоянное чувство, что тебе не дают увидеть полную картину, многое скрывают. При этом трудно представить себя одной в другой стране. Иногда кажется, что эмиграция — это единственно правильный путь, а иногда — что это просто романтизация и иллюзия, что «где‑то там лучше».

Помню, как в 2022 году я постоянно ссорилась с людьми в чатах, мне было очень тяжело от осознания происходящего. Тогда казалось, что большинство, как и я, не хочет войны. Сейчас, после множества разговоров, уже так не кажется. И это разочарование все сильнее перевешивает то хорошее, что я люблю здесь, в этой стране.

Тот факт, что нужно почти постоянно пользоваться VPN, уже не вызывает у меня сильных эмоций. Все это длится так долго, что стало чем‑то обыденным. Но в повседневной жизни это, конечно, мешает: VPN то не работает, то его нужно включать и выключать, потому что зарубежные сайты без него не открываются, а часть российских, наоборот, недоступна с включенным VPN.

Серьезных провалов в учебе из‑за блокировок у меня не было. Но забавные случаи случались. Недавно я решил списать информатику: закинул задание в ChatGPT, он прислал часть ответа, а потом внезапно перестал работать — VPN оборвался, и код я так и не получил. Пришлось искать обходной вариант и переходить на другую нейросеть, которая работала без VPN.

Иногда из‑за сбоев связи сложно связаться с репетиторами. Но, признаюсь, порой я этим даже пользовался: делал вид, что телеграм у меня «лежит», и просто игнорировал сообщения.

Кроме нейросетей и мессенджеров, мне часто нужен YouTube — и для учебы, и для развлечений. Там удобно смотреть разборы тем, лекции, а также фильмы и сериалы. Недавно, например, начал пересматривать киновселенную Marvel в хронологическом порядке. Иногда пользуюсь «VK Видео» или просто ищу сайты с фильмами через поисковик. Еще сижу в Instagram и TikTok. Книги читаю редко, но если и читаю, то либо на бумаге, либо в легальных электронных библиотеках.

Из способов обхода я использую только VPN. Один мой друг скачал себе приложение‑клиент для телеграма, который работает без VPN, но сам я пока к таким решениям не прибегаю.

Мне кажется, именно молодежь активнее всех обходит блокировки. Кто‑то общается с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает в телеграме, TikTok или Instagram. Пользоваться VPN умеют уже практически все: без него сейчас в привычные сервисы не попасть. Разве что можно поиграть в некоторые игры без обходов.

Что будет дальше, я не знаю. Недавно мелькала новость, что блокировку телеграма хотят немного ослабить, потому что люди слишком возмущены. И мне кажется, телеграм — не та соцсеть, которая прямо подрывает «традиционные ценности» или что‑то в этом духе.

Про митинги против блокировок я почти ничего не слышал, и мои друзья, кажется, тоже. Думаю, я все равно не пошел бы. Во‑первых, меня бы вряд ли отпустили родители. Во‑вторых, мне это не слишком интересно. Плюс кажется, что мой личный голос там большого значения не имеет. И немного странно выходить на улицу именно из‑за телеграма, когда есть и более серьезные темы. Хотя, возможно, с чего‑то начинать все равно нужно.

В целом политика меня никогда особенно не интересовала. Я читал, что без интереса к политике в своей стране плохо понимать ее устройство и последствия, но мне, если честно, почти все равно. Есть видео, где политики спорят, кричат друг на друга, обливают водой, — я этого не понимаю. Наверное, кто‑то должен этим заниматься, чтобы не было крайностей вроде жесткого тоталитаризма, но самому мне в это лезть совсем не хочется. Сейчас сдаю ОГЭ по обществознанию, и чувствую, что именно тема политики — моя самая слабая сторона.

В будущем хочу стать бизнесменом. С детства решил, что буду как дедушка, который занимается своим делом. Насколько сейчас легко или сложно с малым бизнесом в России, я еще подробно не разбирался — многое зависит от выбранной ниши, где‑то конкуренция уже запредельная.

На бизнес ограничения в интернете влияют по‑разному. Иногда даже, как ни странно, позитивно. Когда уходят крупные международные бренды и блокируются западные площадки, у местных компаний появляется шанс занять освободившееся место. Другое дело, что получится это не у всех — многое зависит от человека.

Тем, кто живет в России и зарабатывает на зарубежных платформах и приложениях, конечно, очень тяжело. Когда каждый день живешь с пониманием, что в любой момент твой бизнес может просто исчезнуть из‑за новой блокировки, это совсем неинтересная перспектива.

О переезде я всерьез не думал. Мне нравится жить в Москве. Когда бывал за границей, часто ловил себя на мысли, что по уровню сервиса многие города отстают от Москвы. Здесь можно заказать что‑то хоть в три часа ночи, а где‑то это невозможно. На мой взгляд, Москва безопаснее многих европейских городов и в целом более развита. За границей другой менталитет, другие люди. А тут я родился, у меня здесь родственники и знакомые, все понятно и привычно. И к тому же, как мне кажется, Москва очень красива. Я бы не хотел жить где‑то еще.

Я начала интересоваться политикой еще в 2021 году, во время протестов после громких арестов. Старший брат много рассказывал мне о происходящем, я начала глубже вникать. Потом началась война, и в какой‑то момент количество ужасных, абсурдных и отвратительных новостей стало таким, что я поняла: если продолжу все это читать без перерыва, просто разрушу себя изнутри. Тогда же мне диагностировали тяжелую депрессию.

Эмоционально я «перегорела» к действиям государства еще пару лет назад. Перестала тратить силы на каждое новое решение, связанное с ограничениями и репрессиями, и ушла в своеобразное затворничество — стараюсь дозировать новости.

Новые блокировки вызывают у меня скорее нервный смех: этого следовало ожидать, но в реальности все равно выглядит как абсурд. Я смотрю на происходящее с разочарованием и даже в какой‑то степени с презрением. Мне 17, я человек, который буквально вырос в интернете. Когда я пошла в школу, у меня уже был первый сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас активно ограничивают. Телеграм, YouTube — у них нет полноценных аналогов. В какой‑то момент заблокировали даже популярный шахматный сайт — и это показалось уже предельной нелепостью.

Последние несколько лет телеграмом в моем окружении пользуются вообще все — родители, бабушка, друзья. Брат живет в Швейцарии, и раньше мы спокойно созванивались через мессенджеры, а теперь приходится искать обходные пути: настраивать прокси, моды, DNS‑серверы. Понимаю, что часть таких решений может собирать и передавать личные данные, но они все равно кажутся мне безопаснее, чем некоторые отечественные платформы.

Еще несколько лет назад я не знала, что такое прокси и DNS. Сейчас же привычка постоянно их включать и выключать выработалась автоматически и почти не требует размышлений. На ноутбуке у меня установлена отдельная программа, которая отправляет трафик на YouTube и Discord в обход российских серверов.

Блокировки мешают и учиться, и отдыхать. Раньше у класса был чат в телеграме, а теперь общение перенесли во «ВКонтакте». С репетиторами мы созванивались в Discord, но его работа осложнилась, пришлось срочно искать замену. Zoom еще более‑менее справляется, а вот некоторые отечественные платформы для видеосвязи сильно тормозят, и заниматься через них невозможно. Заблокировали популярный сервис для создания презентаций — и я долго не понимала, чем его заменить. Сейчас работаю в онлайн‑редакторе от одной зарубежной компании.

Сейчас я заканчиваю 11‑й класс, поэтому развлекательный контент почти не смотрю. Утром могу полистать TikTok, чтобы проснуться, вечером посмотреть пару роликов на YouTube. Для этого использую отдельные обходные решения. Даже чтобы просто поиграть в любимую мобильную игру, мне нужен VPN.

В моем окружении практически все знают, как обходить блокировки. Разбираться в этом — уже такой же базовый навык, как уметь пользоваться смартфоном. Без этого большая часть интернета просто недоступна. Даже родители постепенно втягиваются, хотя некоторым взрослым откровенно лень: им проще пользоваться некачественными аналогами.

Я сильно сомневаюсь, что государство остановится на уже введенных ограничениях. Западных сервисов и сайтов еще очень много, и ощущение такое, будто кто‑то решил последовательно лишить граждан всего привычного. Не знаю, является ли причинение дискомфорта основной целью, но со стороны это выглядит именно так, как будто кто‑то вошел во вкус.

Я слышала об одном анонимном движении, которое призывало людей, в том числе подростков, выходить на акции против блокировок. Честно говоря, лично ему я не очень доверяю: сначала говорили, что все митинги согласованы, а потом оказалось, что это не так. Но на фоне этой истории активизировались другие инициативы — люди пытались согласовать реальные протесты, и это казалось важным шагом.

Мы с друзьями собирались пойти на акцию в апреле, но потом возникла путаница с датами и разрешениями, и в итоге мероприятие не состоялось. Я вообще сомневаюсь, что у нас возможно «нормально» согласовать подобные мероприятия. Но сам факт попыток уже многого стоит. Если бы все действительно прошло законно и безопасно, мы бы, скорее всего, пошли.

Я придерживаюсь либеральных взглядов, и большинство моих друзей — тоже. Это даже не столько интерес к политике, сколько желание сделать хоть что‑то. Понимая, что один митинг ничего глобально не изменит, все равно хочется показать, что тебе не все равно.

Честно говоря, будущего в России я для себя сейчас не вижу. Я очень люблю нашу культуру, язык, людей — практически все, кроме власти. Но понимаю, что если в ближайшее время ничего не начнет меняться, я просто не смогу устроить здесь жизнь. Я не хочу жертвовать своим будущим только потому, что люблю свою страну. Одна я ничего не изменю, а большинство людей, к сожалению, пассивны — и их можно понять: риски огромные, митинги здесь не похожи на европейские.

Я планирую поступать в магистратуру в Европе и хотя бы на какое‑то время там осесть. Если в России ситуация не изменится, возможно, уеду навсегда. Чтобы я захотела вернуться, нужна смена политического курса и реальные реформы. Полным авторитаризмом происходящее я бы пока не назвала, но очевидно, что мы движемся в эту сторону.

Я хочу жить в свободной стране и не бояться сказать лишнее слово. Не бояться обнять подругу на улице, чтобы никто не решил, что мы «пропагандируем что‑то неправильное». Это ужасно бьет по ментальному здоровью, которое у меня и так не в лучшем состоянии.

Учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя должна думать о будущем. У меня часто возникает чувство морального отчаяния, ощущение полной небезопасности. Иногда в голову приходят радикальные мысли — вроде того, что проще выйти с одиночным плакатом и сесть в тюрьму, чем продолжать жить в постоянном напряжении. Я стараюсь отгонять такие мысли, но они возвращаются. Больше всего сейчас я надеюсь, что в ближайшем будущем что‑то изменится: люди начнут интересоваться независимой информацией, сравнивать источники, делать выводы сами. И очень хочется этому процессу как‑то помогать.