К началу полномасштабной войны с Украиной в России сформировался один из самых продвинутых цифровых рынков в мире. Крупные технологические компании пережили санкции и политический кризис относительно безболезненно, но многие квалифицированные специалисты уволились и уехали. Те, кто остался, наблюдали поэтапные блокировки десятков сервисов — от соцсетей до игровых сайтов — и отключения связи в приграничных регионах. В 2026 году государство ещё сильнее закрутило гайки: началось тестирование «белых списков», был заблокирован популярный мессенджер и многие VPN‑сервисы, в том числе те, на которых строилась работа российских разработчиков. Мы расспросили пятерых сотрудников IT‑отрасли из московских компаний, как они видят будущее Рунета и как приспосабливаются к новым ограничениям.
Текст содержит ненормативную лексику.
Имена героев изменены в интересах их безопасности.
«Мы в компании общаемся как попало»: Полина, проджект‑менеджер в федеральном телеком‑операторе
На работе вся оперативная переписка у нас шла в мессенджере, формальных запретов на это не было. Официально положено пользоваться почтой, но это крайне неудобно: нельзя понять, прочитано ли письмо, ответы приходят медленно, постоянно всплывают проблемы с вложениями.
Когда у мессенджера начались серьёзные перебои, мы в авральном порядке попробовали переехать на другой софт. У компании давно есть собственный корпоративный мессенджер и сервис для видеозвонков, но приказа вести общение только там до сих пор нет. Более того, нам запретили обмениваться в корпоративном мессенджере ссылками на рабочие пространства и документы — его признали недостаточно защищённым, без надёжного шифрования и гарантий тайны связи. Это выглядит абсурдно.
Сам корпоративный мессенджер работает плохо. Сообщения доходят с большой задержкой, функционал урезан: есть чаты, но нет удобных каналов, не видно, прочитал ли собеседник сообщение. Приложение лагает: клавиатура перекрывает полчата, из‑за этого не видно последние сообщения.
Сейчас каждый выбирает себе средство связи сам. Старшие коллеги сидят в почте, что дико неудобно. Большинство, включая меня, продолжают пользоваться заблокированным мессенджером, постоянно переключаясь между VPN‑сервисами. Корпоративный VPN не позволяет обеспечить доступ к этому мессенджеру, поэтому, чтобы написать коллегам, я включаю личный зарубежный VPN и живу в режиме вечного переключения.
Никакой речи о помощи сотрудникам с обходом блокировок я не слышала. Скорее, чувствуется тренд на полный отказ от запрещённых ресурсов. Коллеги всё это комментируют в ироничном ключе: «Ну вот, ещё один прикол». Возможно, внутри они и переживают, но внешне стараются шутить. Меня такая реакция только больше выбивает: ощущение, что я одна всерьёз осознаю, насколько сильно всё закручивается.
Блокировки усложнили жизнь во всём, что связано с интернетом и связью с близкими. Ощущение, будто над тобой висит тяжёлая серая туча: ты пытаешься адаптироваться, но боишься, что в итоге сломаешься и смиришься с новой реальностью, которой совсем не хочешь.
Про обсуждения возможной тотальной блокировки доступа для пользователей с VPN слышала только краем уха. Новости в целом читаю поверхностно — морально тяжело в них погружаться. Всё больше приходит ощущение, что приватности не осталось вовсе и повлиять на это невозможно.
Остаётся надежда, что существует некая условная «лига свободного интернета», где уже сейчас разрабатывают новые инструменты обхода цензуры. Когда‑то VPN в нашей жизни тоже не было, затем он появился и довольно долго работал. Хочется верить, что для людей, не готовых мириться с ограничениями, появятся новые способы скрывать трафик.
«Полностью запретить VPN — это остановить экономику»: Валентин, технический директор в московской IT‑компании
Ещё до пандемии в России использовалось огромное количество решений зарубежных вендоров. Интернет развивался семимильными шагами. Высокие скорости были доступными не только в Москве, но и в регионах. Операторы предлагали безлимитный мобильный интернет по очень низким ценам.
Сейчас всё выглядит куда печальнее. Идёт деградация сетей: оборудование устаревает и меняется несвоевременно, поддержка слабеет, развивать новые сети и расширять проводное покрытие становится всё сложнее. Особенно остро это проявляется на фоне отключений связи из‑за угрозы беспилотных атак: мобильные сети глушат, а альтернативы в этот момент нет. Люди массово тянутся к проводному интернету, операторы завалены заявками, сроки подключения растут. Я, к примеру, полгода не могу провести интернет на даче. С технической точки зрения интернет в стране откатывается назад.
Сильнее всего все эти ограничения бьют по удалённой работе. Во время пандемии компании увидели, что она выгодна и удобна. Теперь же отключения интернета вынуждают людей возвращаться в офисы, что увеличивает расходы бизнеса на аренду помещений и инфраструктуру.
Наша компания небольшая, и мы используем собственную инфраструктуру: не арендуем чужие сервера и не полагаемся на сторонние облака. Это даёт некоторую устойчивость.
Я не верю, что можно полностью заблокировать VPN как технологию. VPN — это не один конкретный сервис, а фундаментальный механизм. Запретить его — всё равно что отказаться от автомобилей и перейти на гужевой транспорт. Массовое отключение VPN‑протоколов мгновенно ударит по банкам, банкоматам, платежным терминалам. Жизнь встанет.
Поэтому, скорее всего, власти продолжат точечные блокировки отдельных сервисов. С учётом того, что мы опираемся на собственные решения, рассчитываю, что по нам это ударит меньше.
Что касается «белых списков», сама идея защищённых сетей выглядит логичной, но реализация пока куцая и непрозрачная. В списки включено ограниченное число компаний, и это уже создаёт неравные условия конкуренции для банков и других игроков. Необходим понятный, формализованный и по возможности некоррумпированный механизм включения в такие списки.
Если компании удаётся попасть в «белый список», её ресурсы и инфраструктура также получают особый статус. Сотрудники смогут подключаться к корпоративным системам удалённо и через них — к нужным внешним ресурсам, в том числе зарубежным. При этом ожидать, что иностранные сервисы сами добавят в «белые списки», нереалистично — поэтому для бизнеса критично иметь возможность проходить наружу хотя бы через собственный VPN.
К ужесточению интернет‑политики я отношусь спокойно: любую техническую преграду можно обойти. Когда блокировки мессенджера практически достигли стопроцентного уровня, у нас уже были заготовлены решения — сотрудники продолжили пользоваться сервисом без перебоев. В конечном счёте дорогу осилит идущий.
Часть ограничений, связанных, например, с угрозами беспилотных атак, мне понятна: без них атаки действительно было бы проще организовывать. Логичными выглядят и блокировки ресурсов с насильственным или откровенно экстремистским контентом. Но блокирование крупных платформ с огромным количеством полезной информации — тот же видеохостинг или соцсети — кажется проявлением слабости. Гораздо эффективнее было бы вести там открытую конкуренцию за внимание аудитории, а не просто вырубать площадки.
Инициативы по ограничению доступа к сервисам на устройствах с включённым VPN, на мой взгляд, слишком грубые. Для меня VPN — не способ обхода блокировок, а рабочий инструмент доступа к инфраструктуре компании. С технической точки зрения непонятно, как отличать «плохой» VPN от «хорошего». Прежде чем «гасить всё подряд», логичнее было бы опубликовать список разрешённых решений, дать бизнесу время на адаптацию, а уже потом закручивать остальные гайки. Сейчас же многие решения принимаются заранее, без необходимой подготовительной работы.
«Жить стало неудобно, но уезжать из‑за рилсов странно»: Данил, фронтенд‑разработчик в крупной технологической компании
Последние ограничения не стали для меня сюрпризом. Практически всем государствам выгодно строить собственные «суверенные интернеты». Китай давно пошёл по этому пути, Россия движется следом, и, думаю, другие страны тоже не отстают. С точки зрения властей желание получить полный контроль над цифровым пространством выглядит логичным.
Да, это раздражает: привычные сервисы блокируют, замены далеки от идеала, ломаются привычки пользователей. Но если в какой‑то момент получится создать достойные аналоги, жизнь вернётся в нормальное русло — вопрос только в том, появится ли на это политическая воля. В стране огромное количество талантливых разработчиков, дело упирается лишь в решения наверху.
Рабочие процессы в моей компании почти не пострадали. На заблокированный мессенджер мы не опираемся: используем собственный корпоративный чат с каналами, тредами и кастомными реакциями, похожий на известные западные решения. На ноутбуках он работает отлично, на смартфонах есть мелкие огрехи, но это некритично.
Компания давно придерживается принципа «по максимуму использовать своё», так что нам как разработчикам безразлично, заблокирован тот или иной внешний сервис или нет. Для отдельных отделов картина может отличаться, но в инженерной части ощутимого влияния нет.
Некоторые западные нейросети у нас доступны через корпоративные прокси, но продвинутые инструменты вроде специализированных код‑ассистентов служба безопасности считает рискованными: велика опасность утечки кода. Зато внутри компании активно развивают собственные решения на базе ИИ — новые модели появляются практически каждую неделю, и в ежедневной работе они уже хорошо прижились.
С точки зрения быта всё сложнее. Приходится каждые двадцать минут включать и выключать VPN, что выматывает. У меня нет российского гражданства, поэтому политические решения воспринимаю прежде всего как источник бытовых неудобств.
Сложнее всего стало поддерживать связь с родственниками за границей: не везде можно созвониться, приходится перебирать приложения, вспоминать, что где работает, тратить время на настройки. Некоторые готовы попробовать отечественные сервисы связи, но многие опасаются слежки и лишнего контроля. Я и сам считаю, что практически все приложения так или иначе собирают данные, но в моём положении мигранта есть и более жёсткие инструменты контроля, чем обычный мессенджер, поэтому дополнительные риски кажутся относительно небольшими.
Жить в России стало заметно неудобнее, однако я не уверен, что это повод для немедленного отъезда. Основной трафик у меня связан с работой, а чисто рабочие сервисы вряд ли тронут. Всё остальное — мемы и короткие видео. Переезжать из‑за того, что запретили смотреть рилсы, звучит странно.
Пока исправно работают базовые инфраструктурные сервисы — доставка еды, такси, банковские приложения, — решающего повода для отъезда не вижу. Возможно, ситуация изменится, если ограничат доступ к профессиональным инструментам, но до этого момента границу терпения спрогнозировать сложно.
«Бороться с VPN так, как предлагают, — дорого и почти нереализуемо»: Кирилл, iOS‑разработчик в крупном российском банке
Большая часть наших внутренних сервисов переведена на собственные продукты или ещё доступные аналоги. От зарубежного софта компаний, официально ушедших с российского рынка, мы отказались ещё в 2022 году: банку поставили задачу максимально снизить зависимость от внешних подрядчиков. Для многих задач уже есть свои решения — например, для сбора и отправки метрик. Но есть области, где заменить зарубежного монополиста невозможно: мобильные платформы диктуют свои правила, и именно мы вынуждены подстраиваться.
Блокировки массовых VPN‑сервисов напрямую нас почти не затрагивают — банк использует собственные протоколы. Пока не было случаев, когда сотрудники внезапно теряли доступ к рабочему VPN. Куда заметнее оказались эксперименты с «белыми списками»: во время тестов в Москве можно было выехать из дома и неожиданно остаться без связи.
Официальная позиция компании выглядит так, будто ничего не изменилось: никаких новых подробных инструкций на случай отключений связи нам не давали, массового вывода сотрудников с удалёнки тоже не произошло, хотя техническую невозможность работать из дома вполне могли бы использовать как аргумент.
От стороннего мессенджера для рабочих чатов банк отказался ещё в 2022 году: в один день всем сказали перейти на корпоративный. При этом честно признали, что он сырый и не готов к нагрузке. Просили «потерпеть полгодика» — кое‑что действительно доработали, но по удобству это до сих пор далеко от привычных решений.
Часть коллег купили дешёвые смартфоны на другой ОС, чтобы установить туда только корпоративные приложения. Объясняют это опасениями насчёт прослушки. Я сам ставлю служебный софт на основной телефон и не вижу в этом проблемы — особенно учитывая архитектуру современных платформ, где получить доступ к содержимому устройства далеко не так просто.
В документах, разосланных компаниям, предлагается организовать многоступенчатую проверку наличия VPN у пользователей: от анализа IP‑адресов и сопоставления с «разрешёнными» до попыток определить активность VPN через собственное приложение. В экосистеме iOS реализовать такой контроль фактически невозможно: система слишком закрыта, и разработчик получает ограниченный доступ к информации о том, какие ещё программы установлены и как они работают. Реалистично отслеживать подобные вещи можно только на взломанных устройствах.
Запрет доступа к банковским и другим критичным приложениям только потому, что у пользователя включён VPN, — идея, вызывающая массу вопросов. Особенно остро это проявляется для людей, живущих за границей: как отличить реального клиента в другой стране от человека, который просто пользуется VPN внутри России?
К тому же многие сервисы позволяют настроить раздельное туннелирование — выбор, какие приложения ходят через VPN, а какие — напрямую. Жёсткий запрет с опорой только на факт наличия VPN выглядит и технически непродуманным, и экономически затратным. Уже сейчас системы фильтрации трафика работают на пределе, из‑за чего пользователи периодически наблюдают «прорывы» блокировок, когда без всякого VPN начинают открываться популярные зарубежные сервисы.
С высокой вероятностью нагрузка на такие системы будет расти, увеличится и число сбоев. На этом фоне перспектива широкого внедрения «белых списков» кажется более реалистичной и вместе с тем более пугающей: технически разрешить ограниченный перечень ресурсов проще, чем постоянно расширять зону блокировок.
Лично я надеюсь лишь на то, что значительная часть сильных инженеров, способных построить действительно тотальный контур цензуры, либо уехала, либо сознательно не участвует в таких проектах. Но, возможно, это всего лишь самоуспокаивающее допущение.
Поначалу мне казалось, что у надзорных органов не хватит компетенций для масштабных ограничений, однако практика «белых списков» показала обратное: отдельные элементы этой системы уже работают достаточно эффективно. В мире, где такой механизм можно включить одним нажатием, я, как разработчик, элементарно не смогу скачать рабочие инструменты, если они не входят в число разрешённых ресурсов.
Кроме основной занятости у меня есть собственные проекты, связанные с искусственным интеллектом. Доступ к крупным зарубежным моделям в России и без того ограничен, а продуктивность работы с ними кратно выше: отдельные нейросети позволяют выполнять в разы больше задач за единицу времени. Если «белые списки» заработают в полном объёме, доступ к таким инструментам может исчезнуть, а вместе с ним — и возможность выполнять обязательства перед заказчиками. В таком сценарии отъезд становится вполне реальным вариантом.
Уже сейчас постоянно включенный VPN раздражает: ощущение, что ты всё время работаешь «через костыли», а любое ужесточение правил оборачивается новыми техническими ухищрениями.
«Рынок поделен, рубильники в одних руках»: Олег, бэкенд‑разработчик в европейской компании, работает из Москвы
За происходящим с интернетом я наблюдаю болезненно, от глобальных трендов до российских реалий. Складывается впечатление, что стремление ограничить и отследить всё что можно становится нормой. Особенно пугает, что надзорные структуры со временем становятся только более компетентными — и демонстрируют остальным странам технологические возможности для цензуры. Не исключаю, что в будущем этим путём пойдут и другие государства, где сейчас свобода в сети кажется гарантированной.
Я живу в России, но работаю на зарубежную компанию. Мой рабочий VPN использует протокол, который в стране заблокирован. Подключиться к одному VPN через приложение, чтобы потом поверх него включить второй, технически нельзя, поэтому пришлось срочно перестраивать схему доступа.
Я купил новый роутер, настроил на нём VPN и только после этого смог подключиться к рабочему — теперь я фактически живу за двумя туннелями. Если же «белые списки» начнут применяться повсеместно, я лишусь возможности работать — придётся либо искать новые обходные пути, либо всерьёз задумываться об отъезде.
Крупным российским IT‑компаниям в целом есть за что отдать должное с технической точки зрения: они решали сложные инженерные задачи и долго оставались флагманами рынка. Но тесное сращивание с государством, которое годами демонстрировало непонимание цифровых технологий и пыталось регулировать их запретами, сильно подорвало доверие. Для меня работа в таком контуре сейчас не выглядит приемлемым вариантом.
Телеком‑рынок, по сути, разделён между несколькими крупными игроками, и все ключевые рычаги сосредоточены в их руках. Это делает систему уязвимой для централизованного управления: достаточно нескольких решений на самом верху, чтобы резко изменить правила игры для миллионов пользователей.
Уход из России успешных международных игроков, которые долгие годы считались предметом профессиональной гордости, был болезненным, но логичным. Компании, построившие сильный технологический бренд, предпочли полностью разорвать связи с российским рынком.
Ресурсы надзорного ведомства откровенно пугают. Со временем оно не только не ослабло, но и получило больше политических и технических возможностей. Провайдеров обязывают устанавливать специализированное оборудование для фильтрации трафика, расходы на это перекладываются на пользователей. Уже после принятия предыдущих пакетов законов цена интернета заметно выросла — по сути, граждане доплачивают за усиление контроля над собой.
Сейчас к этому добавляются системы, которые позволяют в любой момент включить режим «белых списков». Пока ещё существуют технические хаки, обходящие такие ограничения, но при желании их тоже можно заблокировать. Отдельную тревогу вызывают инициативы провайдеров по отдельной тарификации международного трафика.
Мой личный совет тем, кто хочет сохранить доступ к относительно свободному интернету, — по возможности поднимать собственный VPN. Это не так сложно и относительно недорого, а есть протоколы, которые труднее отслеживать и блокировать. Один сервер при грамотной настройке способен обслуживать довольно большое количество людей.
Важно помогать окружающим не терять доступ к независимым источникам информации. Стратегия регулятора, похоже, строится на том, чтобы отрезать от свободного интернета большинство, оставив обходные пути лишь меньшинству технически подкованных пользователей. Массовые, «в один клик» доступные VPN‑решения уже в значительной степени перекрыты, поэтому люди, не нашедшие более сложных способов обхода блокировок, вынуждены переходить на ограниченный набор одобренных сервисов.
Часть аудитории после блокировки привычного мессенджера уходит в малоизвестные чаты и радуется, что нашла «лазейку», хотя фактически задача регулятора — перетянуть как можно больше людей с одной площадки на другие — уже выполнена. Работа ведётся на уровне массовых настроек, а не тотального контроля каждого пользователя по отдельности.
С технической точки зрения я пока чувствую себя относительно спокойно: существуют инструменты, которые позволяют обходить многие ограничения. Но иллюзий по поводу массового доступа к информации нет. Сила свободного обмена данными в том, что им пользуется большинство. Если открытый интернет остаётся привилегией меньшинства, стратегическая битва за него во многом уже проиграна.
