Манифест Palantir о «технологической республике» и новой эре сдерживания на базе ИИ вызвал волну критики

Американская компания Palantir, поставляющая программное обеспечение для армии и иммиграционных ведомств США, опубликовала манифест из 22 пунктов. В документе сформулированы принципы «новой эры сдерживания», основанной на использовании искусственного интеллекта.

Манифест был размещен 18 апреля в официальном аккаунте компании в соцсети X с пометкой, что это «краткое резюме» книги генерального директора и сооснователя Алекса Карпа «The Technological Republic» («Технологическая республика»), написанной им совместно с руководителем по корпоративным вопросам Николасом Замиской. Книга вышла в 2025 году и, по словам авторов, должна стать началом формулирования теоретической базы деятельности компании.

1. Авторы заявляют, что инженерная элита Кремниевой долины находится в «моральном долгу» перед государством, обеспечившим ее успех, и несет прямую обязанность участвовать в обороне страны.

2. Провозглашается необходимость «восстания против тирании приложений»: повседневные цифровые сервисы, вроде смартфона, уже не должны считаться высшим достижением цивилизации и не должны ограничивать представление о возможном.

3. Утверждается, что «бесплатной электронной почты недостаточно»: упадок культуры и элит может быть оправдан только в том случае, если общество обеспечивает экономический рост и безопасность.

4. Авторы говорят об ограниченности одной лишь «мягкой силы» и риторики. По их мнению, свободным и демократическим обществам нужна «жесткая сила», которая в нынешнем веке будет основана на программном обеспечении.

5. В разделе об искусственном интеллекте утверждается, что вопрос не в том, появится ли оружие на базе ИИ, а в том, кто и с какими целями его создаст. Противники США, говорится в тексте, не будут тратить время на демонстративные дискуссии, а «просто будут действовать».

6. Авторы предлагают рассмотреть отказ от полностью добровольной армии и выступают за всеобщую воинскую обязанность: к следующей войне общество должно подходить с тем условием, что риск и издержки разделяются всеми.

7. Подчеркивается, что если военнослужащие требуют более эффективное вооружение, то его необходимо создать, в том числе в части программного обеспечения, одновременно продолжая политические дискуссии о допустимости военных операций за рубежом.

8–11. В ряде пунктов критикуются низкая оплата труда госслужащих, жесткая культура публичного осуждения политиков и стремительное «уничтожение» оппонентов. Победа над противником, говорится в тексте, — повод для паузы, а не для ликования.

12. Авторы объявляют, что «атомный век заканчивается» и что на смену ядерному сдерживанию приходит новая эпоха сдерживания, основанная на ИИ и цифровых технологиях.

13–14. В манифесте отмечается, что ни одна страна в истории не продвигала прогрессивные ценности больше, чем США, и что именно американская мощь обеспечила беспрецедентно долгий период без прямой войны великих держав.

15. Отдельный пункт посвящен послевоенной демилитаризации Германии и Японии. Авторы называют «обезвреживание» Германии чрезмерной реакцией, за которую Европа, по их мнению, теперь «платит высокую цену». Японский пацифизм, говорится в документе, также влияет на баланс сил в Азии.

16–19. В этих частях манифеста говорится о необходимости поощрять предпринимателей, которые берутся за проекты, где рынок оказывается бессилен, о роли Кремниевой долины в борьбе с насильственной преступностью, а также о разрушительной роли тотальной личной и медийной осторожности: те, кто никогда не говорит ничего «неправильного», часто не говорят ничего вообще.

20. Авторы призывают противостоять «нетерпимости к религиозным убеждениям» в определенных средах и утверждают, что скепсис элит по отношению к религии свидетельствует о закрытости их политического проекта.

21. Особое внимание привлекает тезис о неравноценности культур: утверждается, что догма о равенстве всех культур и запрете оценочных суждений игнорирует факт, что одни культуры и субкультуры создавали «чудеса», а другие якобы оказывались регрессивными и вредными.

22. В финале манифеста авторы выступают против «поверхностного и пустого плюрализма» и критикуют отказ западных обществ четко определять национальную культуру во имя инклюзивности, задавая вопрос, что именно в таком случае должно быть инклюзивным.

Тезисы манифеста затрагивают актуальные споры о военном использовании искусственного интеллекта. В документе говорится, что разработка оружия на базе ИИ неизбежна, а ключевое значение приобретает контроль над тем, кто и ради чего создает такие системы. Авторы противопоставляют эту позицию «показным дебатам» о допустимости критически важных оборонных технологий.

В манифесте отдельно осуждается послевоенная демилитаризация Германии и Японии. Ослабление Германии описывается как чрезмерный шаг, ставший, по мнению авторов, причиной нынешних проблем европейской безопасности. Аналогичным образом ставится под сомнение долгосрочный японский пацифизм и его влияние на баланс сил в Азии.

Публикация документа вызвала широкий резонанс в технологической среде и в международной прессе. Ряд изданий обратил внимание на то, что среди наиболее спорных идей — предложение вернуться к обязательному призыву на военную службу в США, отмененному после войны во Вьетнаме, а также заявления о превосходстве одних культур над другими и критика культурной инклюзивности и плюрализма.

Некоторые комментаторы заметили, что отдельные формулировки манифеста перекликаются с тезисами представителей крайне правых и сторонников «особой ценности» западных культур, что усилило подозрения в идеологической подоплеке документа.

Бельгийский философ технологий Марк Коэкелберг, профессор Венского университета, в своем комментарии в соцсетях описал манифест как пример «технофашизма».

Глава расследовательского проекта Bellingcat Элиот Хиггинс, разбирая пункт о «иерархии культур», отметил, что признание такой иерархии фактически открывает дорогу к применению разных стандартов проверки и контроля в отношении разных групп и стран. В этом случае, по его словам, формальные процедуры могут сохраняться, но их демократическая функция исчезает.

Хиггинс подчеркнул, что важно учитывать, кто именно формулирует подобные принципы: компания, продающая программное обеспечение оборонным и миграционным ведомствам, декларирует не абстрактную философию, а собственную публичную идеологию, напрямую связанную с ее коммерческими интересами и политической повесткой.

Резкую реакцию манифест вызвал и в Великобритании. Там ряд политиков поставил под сомнение целесообразность действующих и будущих госконтрактов с компанией. В стране она уже получила заказы более чем на 500 миллионов фунтов, включая крупный контракт с Национальной службой здравоохранения (NHS).

Член британского парламента Мартин Ригли охарактеризовал манифест, одобряющий государственное наблюдение за гражданами с помощью ИИ и одновременно выступающий за всеобщую воинскую повинность в США, как «либо пародию на фильм про Робокопа, либо тревожную нарциссическую тираду».

Депутат лейбористской партии Рэйчел Маскелл, ранее работавшая в NHS, назвала публикацию документа «чрезвычайно тревожной». По ее мнению, компания явно стремится занять центральное место в «технологической революции в сфере обороны». Если она пытается диктовать политический курс и направления инвестиций, подчеркнула Маскелл, то речь идет уже не просто о разработчике ИТ‑решений, а о структуре, претендующей на влияние на государственную политику.